СообществоFashionBeauty-LabКультураLuxury TV Журнал
Главная   >   Fashion   >   Новости
Теория хаоса по Гусейну Ахвердиеву
Наш разговор с талантливым скульптором и художником Гусейном Гасан оглы Ахвердиевым (Хагверди) происходил в его мастерской, пространство которой поразило некой полистилистикой: здесь мирно уживаются привычное для подобных мест нагромождение картин и скульптур хозяина мастерской с явным приложением заботливой женской руки — цветами, декоративными растениями, определенным порядком в расположении многих мелких художественных деталей интерьера.
Просмотрено:363
Наш разговор с талантливым скульптором и художником Гусейном Гасан оглы Ахвердиевым (Хагверди) происходил в его мастерской, пространство которой поразило некой полистилистикой: здесь мирно уживаются привычное для подобных мест нагромождение картин и скульптур хозяина мастерской с явным приложением заботливой женской руки — цветами, декоративными растениями, определенным порядком в расположении многих мелких художественных деталей интерьера. А все это вместе создает атмосферу достаточно комфортных апартаментов, в которых все располагает в равной степени к творчеству, отдыху и созерцанию. Что это: уж не особая ли свобода духа, позволяющая изменить привычные стандарты? 
Свободомыслие, как мне кажется, заключается в готовности к самовыражению, в допустимости  делать то, что делаю, не боясь критики, смелых решений, — пояснил Гусейн. — В свою очередь, поиск в собственной «кухне» открывает доступ и к собственным же ошибкам, анализ которых вселяет уверенность в выборе — от чего отказаться или, наоборот, в чем утвердиться. 
— Почему так важно вступить на путь сомнений? 
— Да, потому, что иначе не сможешь определить, что для тебя действительно ценно и важно, а что надо отсечь, чтобы это ненужное не отягощало дальнейший путь поиска. Такая позиция, в моем понимании, и есть свобода, позволяющая провести образную параллель между различными этапами жизни художника и рекой во множестве ее состояний: покое, быстром течении, переходящем в бурление с его перехлестыванием за берега и дальше  к потопу-хаосу. После такого «разгула» все может вновь вернуться в свои «берега», чтобы через некоторое время повторить этот нелегкий процесс: от хаоса — к порядку, затем вновь к хаосу и опять к порядку. И так до бесконечности. 
— Я недавно интересовалась некоторыми идеями, близкими к тому, о чем вы говорите.  Оказалось, что все эти движения с возвратами изучены на уровне точных наук. Здесь и теорема Пуанкаре о возвращении (кстати, с достаточно интересным доказательством),  не говоря уже о целой Теории Хаоса.  Что касается искусства, то инициатива, как утверждают многие специалисты-искусствоведы, перешла к хаосу с приходом абстракционизма, но мне кажется, что гораздо раньше. «О! Бурь уснувших не буди — под ними хаос шевелится!» — предупреждал еще Тютчев. 
Какое состояние вызывают у вас периоды хаоса?
— В такие моменты мною владеет ощущение, что я ничего не знаю, ничего не могу. Катастрофа! Все не то! Что и зачем ты делаешь? Куда идешь? Прав ты или нет? Все это происходит  внутри тебя: в душе развал, но именно он, как ни странно, пробуждает желание начать все сначала. После такого самобичевания вновь освобождаешься от тяжких пут и начинаешь дальше работать.
— Спасибо за откровенность. Вы никогда не испытывали чувство страха:  вдруг не будет возврата к душевному равновесию?
— Это не страх, а нечто другое… Я сейчас работаю над мемориальной доской диктора Азербайджанского телевидения Рафика Гусейнова и одновременно над надгробием скульптора Токая Мамедова. В какой-то день работа остановилась — никак не сдвигалась с места. Собрался домой, но какая-то сила меня удержала. И, представьте, часа два поработал — что-то все-таки успел сделать. Неоднократно замечал: как бы ни было сложно,  в итоге у меня всегда все получается, хотя сам процесс бывает ломанным, с острыми углами. Но мне нравится преодолевать проблемы, находящиеся внутри самого себя, и эта борьба находит отражение в моих работах. В них — моя душа…
— Вы назвали две разномасштабные работы, над которыми параллельно трудитесь.  Токай Мамедов — выдающийся скульптор-монументалист, признанный мастер, что, конечно же, найдет отклик в ваших идеях, связанных с работой. В то же время мемориальная доска — жанр камерный, другие масштабы. Как происходит момент взаимодействия?
— Задачи, действительно, совершенно разные, но у всех видов искусств суть одна, а вот форма, в зависимости от ситуации, требует каждый раз иного пластического решения. 
Мышление Токая Мамедова, как скульптора, мне близко — он мыслил монументальными и архитектоничными категориями, что очень резонирует  с  моим пониманием скульптуры. Также, как и Токай Мамедов, я воспитывался в эпоху соцреализма, и в этом смысле понимание основ искусства у нас единое.  
— Раз уж речь зашла об эпохе советского периода, то предлагаю поговорить о маршруте Баку — Ленинград — Баку, сыгравшем в вашем профессиональном становлении определяющую роль.
— Как я понимаю, вы имеете в виду годы моей учебы. С 1971 по 1975 год я учился в Бакинском художественном училище имени Азима Азимзаде на отделении скульптуры у одного из ведущих педагогов своего времени  Мамеда Салахова. Классов в старом здании училища не хватало, поэтому в одной небольшой аудитории помимо нашей группы занималась еще и группа Арифа Казиева. Мы все тесно  общались, интересовались, кто над чем работает, еще и к художникам на занятия наведывались. Довольно часто посещали уроки Хафиза Мамедова, где нам предоставлялась возможность заниматься рисунком. 
В Ленинграде у меня возникло немало проблем, связанных с поступлением в Художественную академию. Помогло целевое место из Азербайджана, благодаря которому я был зачислен в Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени Мухиной на дизайнерский факультет, где трех  месяцев было достаточно, чтобы я удостоверился:  это не мое. На этот раз помог уже знаменитый к тому времени художник Таир Салахов, которому удалось добиться моего перевода на факультет скульптуры. Мои «мухинские» учителя, в числе которых  Валентина Рыбалко, Павел Якимович, Анатолий Дема, Людмила Калугина, архитектор Владимир Васильковский, оставили свой значимый след в моей памяти. 
Конечно же, было нелегко, тем более тем, кто с юга. Утром темно, холодно, а вставать надо в 6.00! Учился с нами студент из Йемена — Абдурахман, который раньше полудня на занятия не приходил. На все нарекания в его адрес он отвечал с обескураживающей непосредственностью: «У нас на родине я просыпаюсь от лучей солнца, а здесь, когда бы ни открыл глаза, темно!»
Общежитие, в котором я жил (в одну комнату заселялось семь студентов с разных факультетов)  располагалось в самом центре города, рядом с Аничковым мостом, пролегающим через реку Фонтанку. На занятия я шел пешком, не уставая любоваться необыкновенной красотой окружающего меня пространства: проходил  Спасо-Преображенский собор, выходил через сад на улицу Пестеля и тут же справа — Зимний дворец. Куда ни бросишь взгляд — везде история, везде искусство!
К тому же и сам институт представлял не меньший интерес и прежде всего разнообразием факультетов:  художественного текстиля, обработки металлов, керамики и стекла, станковой и книжной графики, интерьера и оборудования. Сколько возможностей! Вот мы и ходили целый день с одной кафедры на другую — 
хотелось все попробовать сделать своими руками, ведь дополнительные знания и навыки никогда не помешают. А вечером — подкурсы, где мы рисовали. Студенческая жизнь продолжалась и в общежитии: что-то обсуждали, спорили, слушали музыку — всегда было, чем заняться. Возможно, поэтому от тех лет осталось какое-то беспокойство: мне и сегодня снится, что никак не могу диплом защитить…
— Вы с такой благодарностью вспоминаете своих педагогов, но сами не занимаетесь преподавательской деятельностью…
— Мне никто не предлагал, а сам я просить об этом не буду. Когда-то думал, что рано еще кого-то учить, а сейчас понимаю — самое время: преподавать можно тогда, когда у тебя уже есть профессиональный опыт, когда тебе есть, что передать молодым. 
— Насколько активно работает в настоящее время система государственных заказов, и по какому принципу распределяются эти заказы?
— В советский период  ни один памятник не устанавливался без заключения специальной комиссии. Действовал худсовет, как орган не уничтожающий, а советующий, рекомендующий. Уверен, назрело время реанимации некогда полезного Совета, но при обязательном условии: в него должны входить действительно лучшие, бескомпромиссные  представители различных отраслей искусств. 
У каждого Художника есть своя мастерская — «кухня», где он может экспериментировать и делать все, что угодно. Но если он решается выставить напоказ свою работу, то надо осознавать, что он несет ответственность не только перед собой и зрителями, но и перед историей этого города. 
— Вам принадлежит авторство юбилейной медали Гара Гараева. Как создавалась эта работа? 
— О медалях говорят, как о «монументе в кармане», а значит, в этой небольшой вещице надо отразить идею. Медаль является логическим продолжением моей работы над портретом маэстро.  В 2014 году мною был выполнен заказ на изготовление мемориальной доски Гара Гараеву для Москвы. Она установлена на торце здания в Трехпрудном переулке, где жил композитор. 
Что касается медали, то основная сложность  решения заключается в ее сжатом формате. На одном из нескольких возможных вариантов реверса предполагалось изображение образа Дон Кихота, но я остановился на более лаконичном решении — «отпечатке» фактуры абшеронского камня. 
— Вам принадлежит и авторство статуи Девы Марии, установленной на католическом храме в Баку. Создавая этот образ, вы на кого-то ориентировались?
— Для меня было важно, чтобы скульптура  по стилю и пропорциям  органично вписывалась в общую архитектонику строения, выдержанного в современном стиле, но с элементами неоготики.  
Признаюсь, в процессе работы, когда я делал эскизы, меня подталкивали к иному, более «сладкому» решению, но я отстоял свою позицию. «Она получилась у тебя восточная», — сказал мне пастор Ян, имея в виду Деву Марию, на что я ответил: «Она и была восточная». 
— В своем творчестве вы отдаете предпочтение камню. Вам легче работать с этим материалом, или он выгоднее по стоимости?
— Мне интересно работать с различными материалами: с камнем, гранитом, мрамором, бронзой, деревом, и каждый из них имеет свои достоинства. Известняк обладает большими пластическими возможностями. То же самое можно сказать и о дереве. Одна из последних моих крупных работ — мраморная статуя Максуда  Ибрагимбекова. Мрамор дарит  совершенно потрясающие ощущения! Не буду скрывать, хотелось бы сделать большие мраморные скульптуры, но это очень дорого.
— Я посмотрела документальный фильм о вашем творчестве и, честно говоря, ужаснулась, увидев, как вы работаете с камнем-известняком без респиратора, защитных очков. Что это — небрежность к себе или просто кадр в фильме?
— К сожалению, первое. Пыль, конечно же, проникает, обволакивает... 
— Айдан Салахова, работая в настоящее время с мрамором, обрила голову. А у вас еще и борода.
— Не могу ее сбрить — привык к своему имиджу. А к респиратору все же придется обратиться: в настоящее время работаю с деревом, пыль от которого медленно оседает, повисая в воздухе. Все. Решил: буду надевать респиратор, но с ним очень неудобно работать!
— Береженного Бог бережет!  Судя по вашей мастерской, живопись активно присутствует в вашем творчестве. 
— Стараюсь работать параллельно. Не могу сказать, что это живопись, но рисую красками. Цвет обогащает мои скульптуры. 
И, наоборот, скульптура откладывает свой отпечаток на живопись. Такое переплетение необходимо.. Я не вижу форму без цвета и цвет без формы. В некоторые свои скульптуры я вношу цвет. Ничего нового. Такой прием известен с древних времен.
— Как вдохнуть жизнь в скульптуру? Все ли вымысел в легенде о Пигмалионе?
— Это литература, не более того. В Милане на меня огромное впечатление произвела «Пьета Ронданини» — последнее из скульптурных произведений Микеланджело, над которым он продолжал работать и за несколько дней до смерти.  Это самое трагическое по своему замыслу произведение великого скульптора, повествующее об одиночестве и обреченности, которые испытал на себе великий художник.  
Эта работа несравненного Мастера рождает много вопросов и, прежде всего: действительно Микеланджело не успел завершить произведение или увидел что-то новое? Поразительно, но именно незавершенность скульптуры воспринимается, как единственно возможная пластическая форма. 
Я довольно долго смотрел на Пьету и в какой-то момент почувствовал, что начинаю считывать мысли автора. Но здесь нет никакой мистики. Информация заложена в самом мраморе, через который и передает свои мысли Творец. У Микеланджело камень живет и дышит, сквозь его оболочку угадывается живое тело, дыхание, глубокое чувство любви и нежности — и это тоже не мистика, а Мастерство, оживляющее камень…
— «Мастерство, оживляющее камень…» —  лучший ответ из множества возможных, подсказавший следующий вопрос: есть ли в ваших планах пока еще не разработанная тема ?
— Без сомнения, Ходжалы. Это очень серьезная 
тема — трагедия азербайджанского народа, и я к ней подбираюсь постепенно. Задуманная мною работа должна отражать (аналогично «Гернике» Пикассо) общечеловеческую трагедию варварства, человеконенавистничества. Привлекает меня и джазовая тема — очень хочу создать в скульптуре посвящение блестящим музыкантам Вагифу Мустафазаде и Рафику Бабаеву.
— Вам, безусловно,  куда легче написать свой автопортрет, а я хочу попросить вас создать свой словесный портрет.
— Не знаю, как и начать… Непотопляемый, невозмутимый, вечно в поиске, готовый к бою. Я стремлюсь быть открытым, хочу избавиться от деструктивных  мыслей: негативы стараюсь превратить в позитив — не вижу смысла в обратном превращении. Самому о себе говорить очень сложно…  да и нужно ли?
— Как вы оцениваете свою внешность? Вам говорили, что вы красивый?
— Говорили неоднократно.
— И как вы реагировали?
— Нормально. Генетике спасибо. Алик, мой брат, говорил: «Все чувихи падают от тебя». В меня в Ленинграде как-то влюбилась одна девушка и открыто написала о своих чувствах в письме ко мне. Я честно показал письмо супруге, а она возьми, да и предложи: «Что ж, пойди, встреться с ней». Я и пошел, а та не пришла.
Но случай нас все же свел. Еду я как-то в автобусе, вижу знакомое лицо. На остановке вышел из автобуса, а она за мной. Подошла и рассказала о себе, о том самом письме и о том, что не осмелилась тогда  прийти на свидание: «Да, я не смогла прийти. Вы для меня были, как ассирийский царь! Я даже выткала гобелен с вашим изображением». Гобелена того я так и не увидел — с того дня мы больше встречались.   
— Генетика точно не отдыхала на вашей семье — неоспоримом доказательстве существования гена таланта.   
— Мне нечего возразить. Достаточно сказать, что из шести детей (три дочери и три сына, рожденные от двух браков) моего отца — художника Гасана Ахвердиева  — только одна Аида избрала для себя иной от искусства путь, став преподавателем английского языка. Алик Ахвердиев, нелепо погибший в результате несчастного случая, был разносторонне одаренной личностью: вокалист, актер, художник. Сколько раз слышал Риголетто в его исполнении, наблюдал, как он мастерски накладывает грим, разгримировывается!  Моя любовь к музыке — от него и от Земфиры (ныне Гафаровой), музыковеда-ученого, педагога, профессора Бакинской музыкальной академии. Радует своими успехами и Саида — художник-керамист по специальности. Сегодня уже третье поколение Ахвердиевых активно вступило в художественное сообщество страны. 
С годами я понял, что все поправимо, кроме ухода из жизни  дорогих людей.  Рано ушел из жизни мой брат Уджал, оставивший о себе, в том числе, и святую память в виде сделанной им росписи в бакинском  храме Михаила Архангела. Последняя по времени потеря — 
мой племянник Сейран Гафаров. Ему еще не было 50-ти…  Удивительный был человек — образованный, интеллигентный, доктор философии по искусствоведению. Читал стихи, писал книги, преподавал в одном из турецких университетов, где снискал к себе глубочайшее уважение. Уход таких людей — большая потеря для общества. 
— Генеалогическое древо вашей талантливой семьи было творчески представлено на выставке Davam («Продолжение»), приуроченной к 100-летнему юбилею заслуженного художника Азербайджана Гасана Ахвердиева.
— Это действительно так. Выбранное название не случайно, так как в экспозицию, наряду с работами отца, вошли произведения его потомков — Али, Саиды, Уджала, Елены, Бутуная, Сабины,  Фархада и мои. Спасибо Министерству культуры, которое откликнулось на юбилейную дату отца таким замечательным для всей нашей семьи событием.
— Как вы относитесь ко времени? Сожалеете о его быстротечности?
— Каждый человек испытывает ностальгию по прожитой жизни. Но за годы, оставшиеся позади, мы к чему-то приходим или, начав идти, продолжаем в настоящем свой путь. Художник должен видеть весь окружающий его мир. Машины у меня нет, и я не стремлюсь ее покупать — не хочу смотреть на мир из окна «своего персонального автомобиля». Для меня куда интереснее ехать в метро, автобусе, где жизнь кипит, где тебе предоставляется уникальная возможность наблюдать ее без всяких прикрас. Выходя из дома, гуляя по улице, пользуясь общественным транспортом,  можно почерпнуть массу информации: перед тобой откровенно  раскрываются различные эмоциональные состояния, разнохарактерные образы, которые могут  стать стимулом к новому пониманию своих творческих задач и возможностей.
— Теперь ясна природа столь богатой и разнообразно представленной  галереи портретных скульптурных лиц в вашей замечательной коллекции. Беседа с вами может продолжаться до бесконечности, но… Честно говоря, не знаю, на чем поставить «точку»…
—А может быть не надо основательно завершать наш диалог? Пусть будет продолжение…
— Замечательное предложение! Новых вам свершений! А за продолжением — не постоит…

Автор: Рая Аббасова

НОВОСТИ